Неточные совпадения
Удары градом сыпались:
— Убью! пиши к
родителям! —
«Убью!
зови попа!»
Тем кончилось, что прасола
Клим сжал рукой, как обручем,
Другой вцепился в волосы
И гнул со словом «кланяйся»
Купца к своим ногам.
Г-жа Простакова. Бредит, бестия! Как будто благородная!
Зови же ты мужа, сына. Скажи им, что, по милости Божией, дождались мы дядюшку любезной нашей Софьюшки; что второй наш
родитель к нам теперь пожаловал, по милости Божией. Ну, беги, переваливайся!
— Нет, сообрази — куда они
зовут? Помнишь гимназию, молитву — как это? «
Родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу».
— Да ведь он и бывал в горе, — заметил Чермаченко. — Это еще при твоем
родителе было, Никон Авдеич. Уж ты извини меня, а родителя-то тоже Палачом
звали… Ну, тогда француз нагрубил что-то главному управляющему, его сейчас в гору, на шестидесяти саженях работал… Я-то ведь все хорошо помню… Ох-хо-хо… всячины бывало…
Она внимательно слушала музыку, еще внимательнее глядела на акробатические упражнения Сергея и на смешные «штучки» Арто, после этого долго и подробно расспрашивала мальчика о том, сколько ему лет и как его
зовут, где он выучился гимнастике, кем ему приходится старик, чем занимались его
родители и т. д.; потом приказала подождать и ушла в комнаты.
Пепел. Мой путь — обозначен мне!
Родитель всю жизнь в тюрьмах сидел и мне тоже заказал… Я когда маленький был, так уж в ту пору меня
звали вор, воров сын…
Кричать он не стал, чтобы не разбудить
родителей; горничной и служанке дано было строгое приказание не являться и не отзываться на
зов Павла Павловича.
Глупая и злая мачеха невзлюбила Мирошева за то, что его
звали Кузьмой; она чуть не била его отца, промотала его хорошее состояние (2000 душ), и после смерти
родителей сыну осталось в наследство 300 рублей; деньги пришли очень кстати, потому что в это время его выпустили в офицеры из кадетского корпуса.
Не успели отъехать и пятнадцати верст, как семилетний мальчик Петруша, старший из сыновей Болдухиных, фаворит и баловень Варвары Михайловны (так
звали г-жу Болдухину), которого повезли уже нездоровым, в надежде, что дорогой будет ему лучше, — так разнемогся или, по крайней мере, так расплакался (ехать в Москву ему не хотелось), что испуганные
родители решились воротиться домой.
— Ерофеев-это по отчеству.
Родителя звали Ерофеем, так вот он и выходит Ерофеич, — объяснил Сазонка, медленно и страшно бледнея.
Поклонившись
родителям, Дуня спешно стала собираться обратно и
звала Герасима Силыча к себе на свадьбу.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем же мы в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш
родитель,
зовешь к своей пище,
Придет пора-время — все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам!
Изо всех городов, сел и деревень обширной матушки-Руси стали стекаться по первому
зову правительства молодые и старые запасные солдаты. Они покидали свои семьи, престарелых
родителей, жен и детей, бросали полевые работы, оставляя неубранным хлеб на полях, чтобы стать в ряды русских войск, готовившихся к защите чести дорогой России и маленького славянского королевства.
«Сама
зовет!.. А он-то как будет рад… Это судьба», — решила Ольга Ивановна и, переговорив с
родителями, которые тоже были тронуты последними письмами графини Надежды Корнильевны, Уехала в Петербург.
Щелоков был"столовер"убежденный. По
родителям он принадлежал к"федосеевцам", и отец
звал его мать до самой смерти"посестрием", не"приемля"брака как таинства.
Сама цесаревна превратилась из шаловливой красавицы, какой она была в ранней молодости, в грустную, но ласковую женщину, величественного вида. Она жила с чарующею простотой и доступностью, каталась по городу, то верхом, то в открытых санях, и посещала святыни. Все в ней возбуждало умиление народа: даже гостиннодворцы не брали с нее денег за товары. Но чаще всего видели ее в домике у казарм, где она крестила детей у рядовых и ублажала
родителей крестников, входя даже в долги. Гвардейцы
звали ее «матушкой».
Равнодушной к генеральству отца осталась младшая, Пелагея или Полина, как
звали ее
родители.
У нее был племянник — сын ее покойной любимой сестры, которого она считала своим прямым и единственным наследником, каким он был и по закону, а потому и берегла копейку, считая ее не своей, а «Аркаши», как она
звала Аркадия Петровича Савина, оставшегося в детстве сиротой после одного за другим умерших
родителей и когда-то воспитывавшегося в московском корпусе, и воскресные и праздничные дни проводившего у Ираиды Степановны, боготворившей мальчика.